До Неаполя было два с половиной часа пути, и почти все пассажиры быстро уснули, просыпаясь только тогда, когда поезд останавливался на полустанках, или чтобы показать билет кондуктору. Пассажиры в большинстве выглядели бедными и небритыми (женщины, в том числе), что резко контрастировало с элегантностью Рима. В вагоне было душно, и вскоре я сам задремал, но меня разбудили громкие причитания. Толстая цыганка в шали проходила по вагону с препротивнейшим ребенком на руках, повествуя о своей горькой судьбе и клянча денег, но ей никто ничего не давал. Добравшись до меня, она сунула ребенка мне прямо в лицо — он был измазан шоколадными слюнями и выглядел отталкивающе. Пришлось срочно дать ей тысячу лир — как раз перед тем, как младенец выпустил струю липких коричневых слюней. Она взяла деньги не поблагодарив, с безразличием проводника, проверяющего билеты, и пошла дальше, стеная еще громче. Оставшаяся часть пути обошлась без происшествий.
В Неаполе меня встретили двадцать шесть таксистов, каждый из которых желал отвезти меня куда‑нибудь подальше, но я сделал им ручкой и пешком отправился к ближайшей станции пригородных поездов, пробираясь через ужасную грязь и нищету. Вдоль дороги сидели люди за шаткими столиками, торгующие сигаретами и дешевыми мелочами. Машины, припаркованные там и сям, были грязными и побитыми. Магазины выглядели унылыми и пыльными. Я намеревался остановиться в Неаполе на день‑другой, прежде чем отправиться в Сорренто, но зрелище было столь ужасным, что мне захотелось уехать тотчас же и вернуться в Неаполь попозже, когда соберусь с духом, чтобы увидеть все это еще раз.
Пока я добрался до станции и купил билет, наступил час пик. Поезд был набит потными людьми и шел очень медленно. Я сидел между двумя толстухами, которые все время переговаривались между собой, так что невозможно было ни читать, ни фантазировать об Орнелле Мути. И все же мне повезло: я сидел, хотя сиденье было шириной в шесть дюймов, а женщины по бокам, надо сказать, были очень мягкими. Большую часть поездки я провел, отдыхая на плече то у одной, то у другой, глядя на них с благодарностью и любовью. Они как будто ничего не имели против.
Мы выбрались из трущоб Неаполя и поехали по трущобам его пригородов, а потом оказались на полоске земли между Везувием и морем, останавливаясь через каждые несколько сот метров на пригородных станциях, где по 100 человек выходило и по 120 входило. Даже Помпеи и Геркуланум (в современном прочтении — Эрколано) выглядели грудами покореженного бетона, и из поезда мне не удалось разглядеть никаких признаков древних руин. Через несколько миль мы поднялись в горы и начался непрерывный ряд туннелей. Воздух внезапно сделался прохладным, а деревушки — иногда всего несколько домов и церквушка в полоске земли между туннелями — потрясающе красивыми: с них открывался вид на голубое море.
Я влюбился в Сорренто с первого взгляда. Возможно, сыграли свою роль время дня, погода, облегчение, что выбрался из Неаполя, но мне показался совершенством компактный город, спускавшийся от вокзала к Неаполитанскому заливу. Его сердцем была маленькая оживленная площадь Пьяцца Тассо, окруженная открытыми кафе. От площади расходились аллеи, прохладные и тенистые, с волшебным ароматом цветов, с торговцами, болтающими у дверей магазинов, играющими детьми и общей суматохой итальянской жизни. Все было очаровательно. Мне захотелось остаться здесь навсегда. Я снял номер в отеле Эдем, здании 50‑х годов постройки на боковой улочке. Минут пять я ходил как безумный по комнате, из которой между крыш домов и деревьев было видно море, поздравляя себя с удачей. Потом выключил свет и снова вышел на улицу.
Переполненный хорошей едой и сознанием того, что я принес мир этому беспокойному уголку Сорренто, я побрел вдоль Корсо Италия вверх, по дороге к побережью. Там я целый час простоял, облокотившись на парапет, не в силах отвести взгляда от залива, изгибающегося дугой в сторону Везувия. На дальнем мысе раскинулся городок Поццуоли, пригород Неаполя и родина Софии Лорен. Жители Поццуоли имеют сомнительное удовольствие проживать на самом геологически нестабильном участке планеты, природном эквиваленте вибростенда. Они испытывают до 4 тысяч слабых землетрясений в год, иногда до сотни в день. Они так привыкли к тому, что в их рагу сыплется с потолка штукатурка, а падающие дымовые трубы сбивают с ног их бабушек, что почти не обращают на это внимания.
Землетрясения в Калабрии составляют часть жизни — одно из них, происшедшее в Неаполе в 1980 году, оставило бездомными 120 тысяч людей, и в любое время может произойти другое, еще более сильное. К тому же города здесь построены на таких крутых холмах, что кажется, от любого толчка могут упасть в море. А сверх всего, на заднем плане грохочет Везувий, все еще опасно живой. Последнее извержение было в 1944 году, после которого установилось самое длительное затишье со времен средневековья. Не слишком обнадеживающе, правда?
Утром я прошел к морю по крутой, необыкновенно красивой дороге, и сел на почти пустой паром до Капри, гористого зеленого острова в десяти милях от западной оконечности Соррентийского полуострова.
Вблизи Капри не произвел большого впечатления. Вокруг гавани стояли закрытые сувенирные киоски и кафе, кругом не было ни души, не считая матроса, лениво сматывающего веревку у пристани. Возле крутой дороги, ведущей в горы, стоял знак: "Капри 6 км ".
«Шесть километров!» — выдохнул я.
У меня с собой были два путеводителя по Италии, оба такие бесполезные, что я даже не хочу называть их, чтобы не сделать косвенную рекламу. Ни один из них даже не намекнул, что город Капри находится в горах на расстоянии нескольких миль от гавани. Из них следовало, что достаточно просто сойти с парома, чтобы очутиться в городе. А с пристани казалось, что он находится где‑то в облаках.
Фуникулер не работал. Я огляделся вокруг в поисках автобуса или такси, на худой конец осла, но ничего подобного поблизости не было видно, так что я со вздохом начал восхождение. Подъем облегчали открывающиеся с дороги виды на море и красивые виллы. Сначала тянулся бесконечный серпантин, но через милю‑другую появились вырубленные в горах крутые винтовые ступени, предлагавшие более прямой и, как мне показалось, более быстрый путь. Я рискнул пойти по ним. Никогда не видел таких нескончаемых ступеней! Они шли и шли не кончаясь. Через триста ступеней я стал задыхаться и так вспотел, что не воспринимал уже никакую красоту.
Из‑за обманчивой горной перспективы мне все время казалось, что я вот‑вот достигну вершины, но за следующим поворотом оказывались новые ступени. Я снова взбирался, задыхаясь и облизывая шершавым языком пересохшие губы, так что даже две женщины в черных одеждах, спускавшиеся мне навстречу с покупками, посмотрели на меня с угрюмым интересом. Поддерживало только то, что я, похоже, был единственным человеком, у которого хватило упорства добраться до Капри пешком. Постепенно дома стали попадаться чаще, потом потянулись сплошными рядами, а бесконечные ступени перешли в крутые мощеные улочки. Наконец я прошел под аркой и оказался на чудесной площади, которая была полна немецкими и японскими туристами. По моим щекам потекли слезы.
Я снял комнату в «Отеле Капри». "Оригинальное название! Долго вы думали, чтобы придумать такое? " — спросил я управляющего, но он только смерил меня пренебрежительным взглядом. Не знаю, с чего вдруг такое высокомерие: отель был такой маленький, что обходился без портье, так что управляющему пришлось самому отвести меня в комнату. Теперь я оказался в затруднении, давать ли ему чаевые, как обычному портье, или это будет оскорблением его высокому положению. В конце концов я пришел к разумному компромиссу: дал ему чаевые, но очень маленькие. Он посмотрел на них так, словно я положил ему в ладонь катышек помета, из чего я заключил, что, возможно, не совсем правильно понял местные правила. «Может быть, в следующий раз мои шутки вас позабавят», — заметил я бодро, захлопывая за ним дверь.
Город Капри оказался скоплением вилл, крошечных лимонных рощ и роскошных видов на Неаполь и Везувий. Сердцем города была маленькая площадь Пьяцца Умберто, заставленная столиками и соломенными креслами из ближайших кафе. Все остальное представляло собой сложную сеть тропинок и узких проходов, соединяющихся между собой таким сложным образом, что через десять минут прогулки оказываешься в том же самом месте, из которого только что ушел в противоположном направлении. Тропа то спускалась вниз по склону холма, то вела в облака к разбросанным высоко в горах виллам. Мне хотелось купить все дома, которые я видел.
Автомобильных дорог на острове вообще нет, кроме одной, ведущей из гавани в город и дальше к Анакапри на дальней стороне острова. В остальные места можно попасть только пешком. Капри, должно быть, лучшее место в мире для изматывания сил.
Большинство магазинов в городе назывались «Гуччи» и «Ив Сен Лоран», а стало быть, покупателями в них были богатые люди. Но сезон, к счастью, еще не наступил, не наблюдалось и признака старых пердунов на яхтах и их сморщенных подруг, обвешанных драгоценностями, так что практически все магазины были закрыты.
Почти стемнело. Дорога между деревьями вдруг свернула за поворот и вывела на смотровую площадку, висящую над пропастью, так что от высоты захватывало дух. Площадка была построена явно для туристов, но создавалось впечатление, что здесь уже много лет не было вообще никого, не говоря о туристах. Мне необыкновенно повезло, что я попал сюда. Никогда раньше не приходилось видеть ничего и вполовину столь прекрасного: на одной стороне раскинулся город Капри, с другой мерцали огни бухты Анакапри, а прямо подо мной плескались омывающие утес ярко‑аквамариновые воды Средиземного моря. Я бы отдал все на свете, чтобы видеть эту красоту каждый день!

"По материалам книги "Билл Брайсон. Путешествия по Европе"